|
|
|
|
|
|
|
ЗИНАИДА КУЗНЕЦОВА
НЕ СОБАЧЬЕ СЕРДЦЕ
В этот теплый день сентября ещё ничего не напоминало о приближающейся осени. Все так же по-летнему палило солнце, всё так же буйно зеленели кроны деревьев, лишь на кустах кое-где виднелись уже пожелтевшие листочки, да ярко пламенели ягоды шиповника, густо росшего в низинах.
Старик остановился, перевел дух. Устал. Да и как не устать – скоро восемьдесят шесть стукнет… Откуда силам-то взяться… А до места ещё далеко, и всё вверх, почти до самой вершины Лысой горы, где был их участок под картошку. Почва в округе скудная - песок да глина, - но за многие годы они свой участок окультурили, унавозили, завезли несколько машин чернозема, и собирали всегда хороший урожай. Правда, два раза кто-то уже выкапывал картошку – почти до последнего куста, – и теперь приходится копать её пораньше, в начале сентября, а ей бы ещё расти и расти. Можно и до октября не трогать, она только спелее будет, и хранится такая картошка лучше, не гниет до весны.
Рано, конечно, что тут говорить, да супруга заточила: пора, пора, а то опять выкопают, что зимой делать будем без картошки. Решил сходить, посмотреть, что да как. Хоть идти старику страшно не хотелось. И он знал, почему. Дело было вовсе не в картошке, картошка – это только повод. Другая беда гнала его на Лысую гору.
Он оглянулся. Эльза плелась далеко позади. Видя, что старик остановился, она тоже остановилась, и, тяжело дыша, молча смотрела на него. Он отвернулся. Постарела, совсем дряхлая стала. Раньше они с ней взбегали на гору одним махом, даже не замечая крутого подъема, а теперь вот несколько раз надо останавливаться, отдыхать.
Эльзу им лет пять назад привез зять старика, полковник. У них как раз потерялась собака. То ли загуляла где-то в стае бездомных собак, то ли бомжи съели, когда она, отвязавшись, убежала со двора. Они сначала и не хотели новую заводить – зачем? Кругом соседи, да и кто к ним полезет? Что у них брать? Старики по старой привычке даже не всегда запирались на ночь. Не то, чтобы уж совсем никого не опасались, а просто-напросто забывали это сделать. Находятся, намаются за день, вечером поужинают, телевизор включат, посмотрят перед сном какой-нибудь сериал – и спать.
Телевизор у них был старенький, звук плохой, а они оба глухие, приходилось включать на полную громкость. Сидят, смотрят, и тут хоть над ухом кричи – не услышат. Вот так однажды, глядя на экран, где богатые тоже плакали, и, горюя о несчастной судьбе Марианны, они и не заметили, как кто-то залез в дом. А когда старик пошел укладываться спать в свою комнатушку, оказалось, что на постели нет ни подушек, ни одеяла, с вешалки у рукомойника унесли всю одежду и даже из холодильника всё выгребли. Хорошо, хоть сами живы остались…
Эльза была «наркоманкой» - работала в одном из исправительных учреждений, искала наркотики, другие запрещенные вещества. Старик слышал от кого-то, что эти собаки сами становятся наркоманами, но не верил в это, да и собака была спокойная, уравновешенная. Раз в месяц зять привозил Эльзе мясной «паёк», ей было положено, как ветерану, много лет прослужившему в «органах». Потом зятя перевели в другой город, и пришлось собаке переходить на кашу, а то и на оставшийся от обеда стариков жидкий супчик.
Когда полковник привез собаку, он подвел её к старику и сказал: «Хозяин». Огромная овчарка восточно-европейской породы, с мощными, короткими лапами, с длинной шерстью, дыбом вставшей на загривке, весом не меньше ста килограммов, обнюхала старика, посмотрела в его глаза и покорно улеглась возле ног – признала. А вот с супругой хозяина отношения у неё как-то не складывались. Они как бы взаимно не доверяли друг другу. Хозяйка кормила её, давала иногда вкусную косточку, даже счёсывала шерсть, клочьями спадавшую с собаки во время линьки – она её потом пряла и вязала деду и внукам носки. Но подходила к собаке всегда с опаской, называла её не иначе как «зэчка». Та тоже глядела на хозяйку настороженно. Почему – кто знает, может собака чувствовала, то хозяйка её недолюбливает.
Старик иногда отвязывал Эльзу и отпускал погулять. Но она за ворота не выходила, а, растянувшись на солнышке у крыльца, наблюдала за воробьями, гомонившими в густых ветвях черемухи, росшей в палисаднике, за кошкой, взобравшейся на поленницу, за возившимися на огороде хозяевами. Старуха обходила её стороной, ворчала, что разлеглась, пройти невозможно. Дед цеплял Эльзе поводок, и они отправлялись на прогулку. Больше всего Эльзе нравилось ходить на Лысую гору. С горы был виден весь город, в котором она никогда не бывала. Город стоял в низине, а вокруг были горы, вдалеке терявшиеся в дымке. По улицам бегали машины, ходили люди, непохожие на тех, с кем её приходилось иметь дело на службе. Они были одеты не в черные бушлаты или куртки, а в нарядные разноцветные одежды, ходили не строем, а бегали кто куда, в разных направлениях, иногда собирались в группы, в некоторых местах их было особенно много – они толкались, сходились, расходились, что-то брали с каких-то длинных столов, садились в машины, уезжали, приезжали… У Эльзы начинало мельтешить в глазах и она отворачивалась и смотрела на широкую извилистую реку, делившую весь город на две части. Вдоль реки туда-сюда мчались поезда, скапливались на станции, оттуда доносились пыхтенье локомотивов, гудки, голоса диспетчеров, неразборчиво кричащие что-то.
Старик полол картошку, а Эльза рыскала по зарослям, находила какие-то вкусные корешки, полезные травки; найдя чью-то нору, взвизгивала, просовывала в неё нос, пыталась лапами разрыть её, посмотреть, что там. Гонялась по лесу за бурундучком, лаяла там на кого-то, потом возвращалась к хозяину, ластилась, тёрлась о его ноги, преданно заглядывая в глаза. Им было хорошо вдвоём.
Старик, отдохнув, снова зашагал верх. Эльза поплелась за ним. Душа у старика болела. Он не знал, как ему быть. Вчера супруга опять завела разговор, что с собакой надо что-то делать. Того и гляди – конец ей придёт, и что тогда? Кто им поможет? Так и будет лежать во дворе? Сам вывезешь куда-нибудь на тачке? Как же, вывезешь! А кто её на тачку-то поднимет, ведь в ней центнер весу…С одной стороны он был согласен с супругой, что от Эльзы надо избавляться, а с другой… Привык он к ней. Убить он её не сможет, а оставить в лесу где-нибудь – это не по-человечески. Он представил себе, как она в полном одиночестве лежит, беспомощная, в лесу, ночью и ждёт, когда хозяин вернется за ней, а он не вернется никогда, и у него сжалось сердце. Старик опять оглянулся - она была далеко позади, брела, еле переставляя лапы, хвост тащился по земле, из раскрытой пасти текла слюна. Какая была красавица! Сильная, мощная, с лоснящейся длинной шерстью. На первый взгляд собака была неповоротливой, всегда как бы полусонной, целыми днями дремлющей в конуре. Но он помнит, как однажды к ним во двор залез какой-то алкаш и когда старик попытался вытолкать его, начал размахивать железным прутом. Никто ничего не успел понять - вдруг мелькнуло что-то огромное, стремительное, и бомж, отскочив, с диким криком полетел прямо на клумбу с настурцией. Задрав ноги, он вопил благим матом, а над ним стояла Эльза, положив ему на грудь огромную лапу. Старик с трудом заставил её вернуться в конуру, а бомж дал стрекача, только его и видели.
Он опять остановился, стал ждать, когда она нагонит его. Волоча отвисшее брюхо почти по земле, Эльза кое-как доковыляла до хозяина, и лежала, хрипло дыша и высунув язык. Да, видно отжила, бедняга. Старик ругал себя – надо было дождаться её смерти, не тащить в лес, не мучить животное. Но супруга так допекла, что терпения уже не стало. Да её понять можно – в последнее время Эльза совсем одряхлела, у неё часто случалось расстройство желудка, все кругом было загажено, носились рои огромных зеленых мух. Приходилось убирать за ней несколько раз в день. А сил-то уже нет, ведь бабке тоже за восемьдесят. Убери ты её, уведи куда-нибудь, причитала старуха, поливая водой из шланга загаженный двор, толку от неё нет, чего кормить зря. Самим-то подчас нечего есть, все продукты по талонам, да и по талонам ничего не купишь, а чтобы их отоварить, надо ещё в очереди выстоять несколько часов. В магазинах кроме морской капуста в банках давно ничего не было..
И так каждый божий день: убери да убери ты её, отведи куда-нибудь. Доходило до скандалов. Супруга в глубине души жалела собаку, но стояла на своём. Вчера вечером он, наконец, согласился. Но всю ночь не спал, вздыхал, выходил на улицу, громко хлопая дверью. Старуха заругалась - спать не даёт со своей собакой. Собаку ему жалко, а жену не жалко. А он, неожиданно для себя и для неё, вдруг закричал, срывая голос: «Замолчи!» Она от испуга поперхнулась, зашмыгала носом – обиделась. Он за всю их долгую совместную жизнь никогда на неё не кричал, хотя, конечно, случались и ссоры – как же без них. И на пенсии, когда остались одни, не ругались. Так, поворчат друг на друга по-стариковски, а тут… Стало жалко и её. Ладно, сказал он себе, отведу завтра в лес, всё равно собаке скоро конец.
Миновав вершину горы, они стали спускаться по заросшему кустарником восточному склону к огороду. Тишина стояла вокруг, только легонько качались под ветром ветки старых сосен, да где-то стрекотала сорока. Выйдя на тропинку, ведущую к картофельному полю, старик увидел белую легковушку с раскрытым багажником, стоящую напротив его участка. Кто это так рано вздумал копать, подумал он и вдруг понял, что копают-то на его участке, его картошку. Уже почти полполя выкопано. «Ты чего тут делаешь? – сердито спросил он мужика. – Перепутал, что ли, огород?». Тот, не отвечая, поднял полный мешок с картошкой и понёс его к машине. Старик опешил. Он подскочил к вору, схватился за мешок. Мужик двинул плечом, мешком задев деда, и тот отлетел, едва удержавшись на ногах. «Да ты что?! – закричал он. – Как же тебе не стыдно! Ты что делаешь! Ты её сажал? Полол?» От возмущения он задохнулся. «Не ори, дед, а то хуже будет», - огрызнулся тот, закрывая багажник. «Ты ещё и угрожать?», - старик кинулся к машине, пытаясь открыть багажник. Мужик оттолкнул его, и он опять упал, больно ударившись о бампер машины. «Ты за это ответишь, - со слезами в голосе закричал он, - я твой номер запомнил. Сообщу куда надо! Ворюга!» Мужик грязно выругался, схватил лопату и замахнулся ею на старика: «Не успеешь, старый козёл!»
«Конец мне», - мелькнуло в голове, и он, что есть силы, закричал: «Эльза, фас!», в тот же миг поняв, что ему не спастись. Какое там «фас!»
Эльза, пластом лежащая на земле, вдруг взвилась словно стрела и кинулась на обидчика. Стокилограммовая туша подсекла мужика, и от неожиданности тот свалился на землю. Она встала лапами ему на грудь, а правую руку, всё ещё держащую лопату, прикусила и не отпускала.
Мужик лежал, не шевелясь, То ли потерял сознание, то ли умер от страха. Наконец, он открыл глаза – и снова закрыл их. «Отец, родной, - послышался глухой, дрожащий голос, - убери собаку. Всё, что хочешь, тебе отдам, сам пойду в милицию, сдамся, только убери! Посмотри у меня в бардачке, бумажник с деньгами, возьми себе». Он попытался шевельнуться, но Эльза ещё крепче сжала зубами его кисть и переступила огромными лапами. Он затих.
Старик стоял, тоже ошеломленный случившимся. Он ещё не осознал, что был на волосок от смерти, и если бы не Эльза…
Он долго сидел на охапке ботвы. Дыхание постепенно выровнялось, боль в сердце прошла. Эльза лежала рядом. Она тяжело, со всхлипами, дышала, глаза были закрыты. Иногда она приоткрывала их, но веки сразу же бессильно опускались. Рядом валялась бутылка с водой, впопыхах оставленная вором. Тот, не веря своему счастью, что старик отпустил его подобру-поздорову, резво рванул с места, и через секунду о нем напоминал только дымок из выхлопной трубы.
Старик сделал пару глотков теплой, солоноватой воды, потом открыл пасть собаке и влил в неё воду. Эльза открыла глаза, и старику показалось, что она улыбнулась. Старик положил руку на её теплую шерсть и стал тихонько поглаживать.
Быстро темнело. Подул ветерок, стало прохладно. Тревожнее зашептались сосны.
Шерсть под рукой старика становилась холоднее и холоднее. Он потрогал морду Эльзы и понял, что всё кончено…
В лесу испуганно вскрикнула какая-то ночная птица, завозилась, захлопала крыльями. Потом снова наступила тишина, время от времени нарушаемая гудками маневрового тепловоза на станции.
--------------------------------
| Комментарии |
|
